– А из какой квартиры?

– Из тридцать второй.

Девочка задумалась, будто что-то считала.

– Значит, из тридцать второй и третьей. Вы же две квартиры захватили?

– Мы не захватили. Мы купили за деньги.

Почему-то ей стало вдруг стыдно, будто она сделала что-то не то.

– Мы жили в тридцать третьей, – сказала девочка. – В коммуналке. А сейчас вот тут, в бараке. Нас тут три семьи осталось. Наша, тети Нюрина и безногого летчика. Героя, между прочим. Но он пьяница. Мышей – полно. А кошки нынче, говорит моя бабуля, балованные, забыли, зачем их бог создал, – не ловят. У вас, конечно, мышей нет. У богатых, это тоже говорит бабуля, нет мышей, нет болезней, но и совести тоже нет.

– Неправда, – сказала она. – Мой папа труженик. Каких еще мало. Но их будет все больше.

– А что он делает?

– У него бизнес.

– А! – сказала девочка. – Он делает деньги из людей и нефти.

– Нет! – топнула она. – У меня очень хороший папа. Вот сейчас он руководит рабочими, чтоб привели в порядок двор.

– Это у него такие? – девочка показала, какие у папы полоски из волос на подбородке.

– Да, он у меня красивый.

– Он тут говорил, что если мы не съедем в Бутово, нас здесь потравят вместе с мышами.

И она услышала, как он это говорит, ее папа. Как слово «потравят» он четко делит на три слога. Он всегда, когда злится, делит слова на слоги. Мама смеется: «Я даже не могу на тебя злиться. У нас в институте был преподаватель. Так он говорил так: маркс-изм. Ленин-изм. И он так ударял на изме, что все просыпались».

– Тебя как зовут? – спросила девочка.

– Дуня, – ответила она. – А тебя?

– Анжела, – ответила девочка.

Большие девочки, они были маленькие, чтобы увидеть весь комизм ситуации: куколка Дуня и вся в обносках Анжела.

– Ты не русская? – спросила Дуня.

– А кто ж еще? Это ты про имя? Мама мне искала имя счастья. Чтоб ни у кого такого и бог меня заметил. Пока что нет…